Неточные совпадения
Бывало, под предлогом необходимой надобности, прибежишь от
урока в ее комнату, усядешься и
начинаешь мечтать вслух, нисколько не стесняясь ее присутствием.
Урок состоял в выучиваньи наизусть нескольких стихов из Евангелия и повторении
начала Ветхого Завета. Стихи из Евангелия Сережа знал порядочно, но в ту минуту как он говорил их, он загляделся на кость лба отца, которая загибалась так круто у виска, что он запутался и конец одного стиха на одинаковом слове переставил к
началу другого. Для Алексея Александровича было очевидно, что он не понимал того, что говорил, и это раздражило его.
У него была привычка беседовать с самим собою вслух. Нередко, рассказывая историю, он задумывался на минуту, на две, а помолчав,
начинал говорить очень тихо и непонятно. В такие минуты Дронов толкал Клима ногою и, подмигивая на учителя левым глазом, более беспокойным, чем правый, усмехался кривенькой усмешкой; губы Дронова были рыбьи, тупые, жесткие, как хрящи. После
урока Клим спрашивал...
Весною мать перестала мучить Клима
уроками музыки и усердно
начала играть сама.
— Представь — играю! — потрескивая сжатыми пальцами, сказал Макаров. —
Начал по слуху, потом стал брать
уроки… Это еще в гимназии. А в Москве учитель мой уговаривал меня поступить в консерваторию. Да. Способности, говорит. Я ему не верю. Никаких способностей нет у меня. Но — без музыки трудно жить, вот что, брат…
— Екатерина Маслова, —
начал председатель, обращаясь к третьей подсудимой, — вы обвиняетесь в том, что, приехав из публичного дома в номер гостиницы «Мавритания» с ключом от чемодана купца Смелькова, вы похитили из этого чемодана деньги и перстень, — говорил он, как заученный
урок, склоняя между тем ухо к члену слева, который говорил, что пo списку вещественных доказательств недостает склянки.
— А, это другое дело! — серьезно сказал Райский и
начал в волнении ходить по комнате. — Ваш
урок не подействовал на Тычкова, так я повторю его иначе…
Бедный! Ответа не было. Он
начал понемногу посещать гимназию, но на
уроках впадал в уныние, был рассеян, не замечал шуток, шалостей своих учеников, не знавших жалости и пощады к его горю и видевших в нем только «смешного».
— Осел! подлец! убил! зарезал! Вот же тебе! — муж получил пощечину. — Вот же тебе! — другая пощечина. — Вот как тебя надобно учить, дурака! — Она схватила его за волоса и
начала таскать.
Урок продолжался немало времени, потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший в комнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания.
Что нового в прокламациях, что в „Proscrit“? Где следы грозных
уроков после 24 февраля? Это продолжение прежнего либерализма, а не
начало новой свободы, — это эпилог, а не пролог. Почему нет в Лондоне той организации, которую вы желаете? Потому что нельзя устроиваться на основании неопределенных стремлений, а только на глубокой общей мысли, — но где же она?
Когда священник
начал мне давать
уроки, он был удивлен не только общим знанием Евангелия, но тем, что я приводил тексты буквально. «Но господь бог, — говорил он, — раскрыв ум, не раскрыл еще сердца». И мой теолог, пожимая плечами, удивлялся моей «двойственности», однако же был доволен мною, думая, что у Терновского сумею держать ответ.
У меня в кисете был перочинный ножик и карандаш, завернутые в бумажке; я с самого
начала думал об них и, говоря с офицером, играл с кисетом до тех пор, пока ножик мне попал в руку, я держал его сквозь материю и смело высыпал табак на стол, жандарм снова его всыпал. Ножик и карандаш были спасены — вот жандарму с аксельбантом
урок за его гордое пренебрежение к явной полиции.
Было уже без пяти минут три, когда я вернулся в класс. Учитель, как будто не замечая ни моего отсутствия, ни моего присутствия, объяснял Володе следующий
урок. Когда он, окончив свои толкования,
начал складывать тетради и Володя вышел в другую комнату, чтобы принести билетик, мне пришла отрадная мысль, что все кончено и про меня забудут.
Но если грузин и добродушный Соловьев служили в курьезном образовании ума и души Любки смягчающим
началом против острых шипов житейской премудрости и если Любка прощала педантизм Лихонина ради первой искренней и безграничной любви к нему и прощала так же охотно, как простила бы ему брань, побои или тяжелое преступление, — зато для нее искренним мучением и постоянной длительной тяготой были
уроки Симановского.
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но в
начале 80-х годов, по поводу приезда в Петербург первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским языком, брал даже
уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже не переставал читать польских писателей; в разное время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
«Темного» карцера не было, никто нас туда не отводил, и мы проводили время просто где-нибудь в пустом классе. Это было очень удобно, особенно для невыучивших
урока, но пользовались этим редко: так жутко было ощущение этой минуты… Того же результата, впрочем, можно было добиться иначе: стоило раскрыть ножик и
начать чистить ногти. Самаревич принимался, как тощий ветряк на порывистом ветре, махать руками, называл ученика негодяем и высылал из класса.
За двадцать минут до конца
урока он придвигал к себе учебник и, раскрыв его,
начинал объяснение неизменной фразой...
Один из лучших учителей, каких я только знал, Авдиев (о котором я скажу дальше), в
начале своего второго учебного года на первом
уроке обратился к классу с шутливым предложением...
На
уроки он тоже приходил в самом
начале, сидел до конца, и об его присутствии почти забывали.
Закончив объяснение
урока, Авдиев раскрыл книгу в новеньком изящном переплете и
начал читать таким простым голосом, точно продолжает самую обыденную беседу...
Начиная объяснение задаваемого
урока, Егоров подходил к первой парте и упирался в нее животом. На этот предмет ученики смазывали первую парту мелом. Дитяткевич в коридоре услужливо стирал белую полосу на животе Егорова, но тот запасался ею опять на ближайшем
уроке.
В каждом классе у Кранца были избранники, которых он мучил особенно охотно… В первом классе таким мучеником был Колубовский, маленький карапуз, с большой головой и толстыми щеками… Входя в класс, Кранц обыкновенно корчил примасу и
начинал брезгливо водить носом. Все знали, что это значит, а Колубовский бледнел. В течение
урока эти гримасы становились все чаще, и, наконец, Кранц обращался к классу...
Райнер помогал каждой, насколько был в силах, и это не могло не отозваться на его собственных занятиях, в которых
начали замечаться сильные упущения. К концу месяца Райнеру отказали за неглижировку от нескольких
уроков. Он перенес это весьма спокойно и продолжал еще усерднее помогать в работах женщинам Дома.
— Я вот что надумал. Теперь время летнее, глухое. Взять на лето хороший
урок, скопить деньжонок, а с сентября
начать практику. Вас хотел попросить не рекомендуете ли вы?
Дело было весною; женевец
начал с того, что развил в Володе страсть к ботанике; с раннего утра отправлялись они гербаризировать, и живой разговор заменял скучные
уроки: всякий предмет, попавшийся на глаза, был темою, и Володя с чрезвычайным вниманием слушал объяснения женевца.
Она, как показалось Павлу, была с ним нисколько не менее любезна, чем и с Неведомовым, который был на
уроке и позапоздал прийти к
началу обеда, но когда он пришел, то, увидев вновь появившегося молодого человека, радостно воскликнул: «Боже мой, Марьеновский!
— Не знаю, —
начал он, как бы более размышляющим тоном, — а по-моему гораздо бы лучше сделал, если бы отдал его к немцу в пансион… У того, говорят, и за
уроками детей следят и музыке сверх того учат.
То, о чем m-me Фатеева, будучи гораздо опытнее моего героя, так мрачно иногда во время
уроков задумывалась,
начало мало-помалу обнаруживаться. Прежде всего было получено от полковника страшное, убийственное письмо, которое, по обыкновению, принес к Павлу Макар Григорьев. Подав письмо молодому барину, с полуулыбкою, Макар Григорьев все как-то стал кругом осматриваться и оглядываться и даже на проходящую мимо горничную Клеопатры Петровны взглянул как-то насмешливо.
Все возмутились, но сделать ничего нельзя было. Отозвались тем, что
начали ему наперебой давать частные
уроки, — и этим он существовал, пока силы были. Но пришла старость, метаться по
урокам сил нет, семьища — все мал мала меньше… В нужде живет старик в своем домишке в станице Персияновка.
Раз перед
началом последнего
урока я с одушевлением рассказывал своим соседям по парте про Святослава, князя Липецкого («Исторические повести» Чистякова, — чудесная книга!). Я из этих повестей мог жарить наизусть целые страницы.
Теперь каждый вечер, выучив наскоро
уроки, я садился за Бокля (
начал его с первой страницы), закуривал и наслаждался силою умственной работы, и что вот я какую читаю книгу — Бокля! — как будто уже студент, и что табачный пепел падает на книгу (Некрасов...
— Мне приходский батюшка обещал беспременно достать для вас
урок, — сказала она, — тогда и заплатите. И в университет
начнете ходить. Упросим как-нибудь принять взнос.
— Ты и не говори, я тебе все расскажу, — подхватил с участием Калинович и
начал: — Когда мы кончили курс — ты помнишь, — я имел
урок, ну, и решился выжидать. Тут стали открываться места учителей в Москве и, наконец, кафедры в Демидовском. Я ожидал, что должны же меня вспомнить, и ни к кому, конечно, не шел и не просил…
Я, в ожидании невозможного исполнения моей молитвы, стал покамест этим чтением заниматься: как всю соль, что мне на
урок назначено перемолоть, перемелю, и
начинаю читать, и начитал я сначала у преподобного Тихона, как посетили его в келии пресвятая владычица и святые апостолы Петр и Павел.
Так Прейн добился того, что Луша перестала дичиться и даже
начала брать под его руководством
уроки стрельбы и верховой езды.
Сын ее давал
уроки в трех домах и получал за это ежемесячно двенадцать рублей, но после злосчастного «Орла» ему сразу отказали два дома, и молодому человеку пришлось остаться на четырех рублях в месяц, а на эту сумму не только в Славнобубенске, но даже и в каком-нибудь Енотаевске или Бузулуке особенно не разживешься, и потому Иван Шишкин
начинал уже голодать.
Радетели и «любители народа»
начинали манкировать делом, опаздывать на
уроки и вовсе не являться в школу.
Начинай назад тому семь лет, ты, молодой студент, вошел «в хижину бедную, Богом хранимую», в качестве учителя двенадцатилетнего мальчика и, встретив в той хижине, «за Невой широкою, деву светлоокую», ты занялся развитием сестры более чем
уроками брата.
— Сказано — не будет
урока. Растащи барку и иди домой.
Начинать!
Через минуту он уже и забывает свое внезапное ощущение и
начинает смеяться или ругаться, судя по характеру; а то вдруг с необыкновенным, вовсе не соразмерным с потребностью жаром схватится за рабочий
урок, если он задан ему, и
начинает работать — работать изо всех сил, точно желая задавить в себе тяжестью работы что-то такое, что само его теснит и давит изнутри.
Рыжий, захлебываясь словами, всё время говорил о чем-то на ухо человеку с бакенбардами, точно отвечал учителю, хорошо зная
урок и гордясь этим. Его слушателю было щекотно и любопытно, он легонько качал головою из стороны в сторону, и на его плоском лице рот зиял, точно щель на рассохшейся доске. Иногда ему хотелось сказать что-то, он
начинал странным, мохнатым голосом...
Наконец он так надоел всем дурным своим нравом, что учитель серьезно
начал думать о средствах к исправлению такого дурного мальчика и для того задавал ему
уроки вдвое и втрое большие, нежели другим; но и это нисколько не помогало. Алеша вовсе не учился, а все-таки знал
урок с
начала до конца, без малейшей ошибки.
Эти
уроки пошли молодым Брагиным «в наук». Михалко потихоньку
начал попивать вино с разными приисковыми служащими, конечно в хорошей компании и потихоньку от тятеньки, а Архип
начал пропадать по ночам. Братья знали художества друг друга и покрывали один другого перед грозным тятенькой, который ничего не подозревал, слишком занятый своими собственными соображениями. Правда, Татьяна Власьевна проведала стороной о похождениях внуков, но прямо все объяснить отцу побоялась.
Не знаю, как теперь, но в наше время всякая команда или начальство
начинало свои
уроки ab ovo.
Так как, к счастию, директор
начинал свои
уроки с первых теорем Евклида, то я тотчас же усердно принялся за геометрию, в которой, как и в алгебре, особенных затруднений не находил.
При этом, кроме разрешения задачи, он требовал опрятного письма и присутствия промокательной бумаги, без чего свое V, т. е. «видел», нарочно ставил широкой чернильной полосой чуть не на всю страницу и потом захлопывал тетрадку, а в
начале следующего
урока, раздавая работы по рукам, кидал такую под стол, говоря: «А вот, Шеншин, и твоя тряпка».
Приезжаю в приют.
Начинаю спрашивать ее, что она делала, прочла ли что-нибудь, написала ли свой
урок?
— Я сначала было подумал: что-то оно очень добродетельно выходит и похоже на затверженный
урок. Но я тотчас же сообразил, что Марья Васильевна никак не могла подозревать, что я явился соглядатаем. Стало быть, с какой стати ей
начать рассказывать о девочке, которую я никогда и видом не видал. Баба она скорей простоватая, чем хитрая; а если б она действительно была так хитра, то без надобности хитрить все-таки не стала бы.
Я непременно буду брать у нее
уроки,
начну, не откладывая, на той же неделе.
Это было
начало тринадцатого ноктюрна Фильда. Она знала его наизусть и очень давно, еще гимназисткой, когда ей давал
уроки старичок пианист, считавшийся одним из последних учеников самого Фильда и застрявший в провинции. Тринадцатый ноктюрн сделался для нее чем-то символическим. Бывало, когда муж разобидит ее своим барством и бездушием и уедет в клуб спускать ее прид/анные деньги, она сядет к роялю и, часто против воли, заиграет этот ноктюрн.